пњљпњљпњљпњљпњљпњљпњљ@Mail.ru

»ностранец

I

— одиннадцати часов утра вплоть до восьми вечера студент „ист€ков ходил по урокам и только раз в неделю, по средам, когда зан€ти€ с учениками начинались у него позже, загл€дывал на минутку в университет, чтобы отметитьс€ у педел€. Ќа лекции он никогда не заходил и не знал даже, где расположены аудитории дл€ юристов второго курса, так как очень не любил профессоров и ближайшей весной собиралс€ навсегда уехать за границу Ц жить и учитьс€ там. ƒл€ этой именно цели он набрал столько работы и копил деньги, а по вечерам, возвратившись с уроков, занималс€ немецким €зыком. ѕоселитьс€ он решил в √ермании, в Ѕерлине; там уже с год жил его старый при€тель и писал оттуда длинные и восторженные письма. » в каждом письме настойчиво звал его.

Ќо случалось по вечерам, что в голове у „ист€кова что-то шумело, как вода, падающа€ с мельничного колеса; перед утомленными глазами мелькали непри€тные лица учеников, и сильно болел левый бок. “огда заниматьс€ нельз€ было, и он или ложилс€ в постель, считал накопленные деньги и мечтал о своей жизни в Ѕерлине, или шел вниз, в шестьдес€т четвертый номер, где вечерами собирались обыкновенно студенты со всего Ђ—еверного ѕолюсаї, Ц так назывались номера, в которых он жил. ќн не любил собиравшихс€ там студентов, как не любил всего, что его окружало: не любил улиц, по которым ходил, не любил комнаты, в которой жил, не любил всей неустроенной, хаотичной, варварски грубой и бессмысленной жизни. ƒаже хуже варваров казались ему люди, которых он видел всюду, на улицах и в домах: варвары были смелы, а эти только не уважали ни себ€, ни других, и часто вырастал между ними страшный призрак тупого насили€ и бессмысленной жестокости. Ќо сознание, что скоро он уйдет от них навсегда, увидит других, хороших людей, заживет насто€щею, устроенною и доброю жизнью, примир€ло его с остающимис€ людьми и вызывало странную грусть и тихое сожаление. » когда он приходил к ним, высокий, с узкою и больной грудью, с бескровным лицом постника и лихорадочно блест€щими глазами, его тихое Ђздравствуйте!ї звучало как печальное Ђпрощайте!ї.

ј внизу, в шестьдес€т четвертом номере, всегда было так весело, беззаботно и шумно. ќттого, что в номере много пили водки и курили, много пели и кричали, спали на полу и на диванах, воздух в нем был сизый, т€желый, сильно пахло спиртом и селедкой, и всегда царил беспор€док, такой прочный и непобедимый, что „ист€кову он иногда казалс€ особенным пор€дком. » хоз€ева комнаты, ¬анька  остюрин и ѕанов, были похожи на свою комнату: беспор€дочные и прочно утвердившиес€ в своем беспор€дке, по утрам вместо ча€ они пили водку или пиво, ночью бодрствовали, а днем спали.

»мущества у них было очень мало, но на окнах всегда сто€л р€д порожних бутылок, по росту, начина€ от четверти и конча€ соткой, а на стене висели бубен и треугольник, и лежала хороша€ гармони€. — тех пор как один из товарищей по номерам, серб –айко ¬укич, однажды ночью прошелс€ с бубном по коридору и страшно напугал всех жильцов, подумавших про пожар, каждый вечер в одиннадцать часов приходил коридорный —ергей и отбирал бубен до утра. ј утром приносил его вместе с парою пива, и длинноусый ¬анька  остюрин, по утрам очень мрачный, исполн€л на бубне короткую песнь Ц тоже почему-то очень мрачную. ј потом звонкой и веселой трелью рассыпалась гармони€ Ц и начиналс€ бестолковый и непон€тный „ист€кову день.

 огда вечером в шестьдес€т четвертый номер приходил „ист€ков, узкогрудый, болезненный, нес€ на себе следы трудового дн€ и строго определенной жизненной цели, компани€ встречала его с легкой насмешкой и недоброжелательством.

Ц »ностранец ползет! Ц возвещал ¬анька  остюрин.

» студенты сме€лись, так как всем своим лицом, длинными волосами, синей рубашкой, выгл€дывавшей из-под тужурки, „ист€ков менее всего походил на иностранца. ƒа и говор у него был самый великорусский: м€гкий, округлый и задумчивый.

Ќе любили его студенты за то, что он был совершенно равнодушен к их жизни, не понимал ее радостей и похож был на человека, который сидит на вокзале в ожидании поезда, курит, разговаривает, иногда даже как будто увлекаетс€, а сам не сводит глаз с часов. ќ себе он ничего не рассказывал, и никто не знал, почему в двадцать дев€ть лет он только на втором курсе, но зато много и подробно говорил он о загранице и тамошней жизни. » всем, кого видел в первый раз, сообщал с тихим восторгом где-то и когда-то услышанную им новость: что в ’ристиании, на самой лучшей площади, народ воздвиг два прекрасных пам€тника: Ѕьернсону и »бсену, еще при жизни последних, и когда Ѕьернсон и »бсен проход€т по площади, они вид€т свое изображение отлитым из вечного чугуна и бронзы и так радуютс€ любви народа, что оба плачут. », рассказыва€ это, „ист€ков гл€дел в сторону, и веки его наливались слезами и краснели.

ќхотно рассказывал он и о том, сколько скоплено у него денег дл€ заграницы Ц двести двадцать рублей, и однажды он даже надоел всем студентам с жалобою на то, как гнусно поступили с ним на одном уроке, обсчитав его на одиннадцать рублей. “ак, вз€ли и спокойно обсчитали, а когда он стал требовать, то сперва посме€лись, а потом выгнали.

Ц ¬едь это кровные деньги! Ц говорил он с гневом и тоскою. Ц ¬едь может, они мне двух лет жизни сто€т!

Ц Ќу, не ной, надоел! Ц сказал ему ¬анька  остюрин. Ц ’очешь, мы тебе эти одиннадцать целковых соберем промеж себ€?

ќн предложил это от чистого сердца и был очень удивлен и обижен, когда „ист€ков с негодованием отклонил предложение.

Ц Ќе товарищ ты! Ц сказал  остюрин с упреком, и все согласились с ним, что „ист€ков не товарищ.

Ёто видно было и по тому, с каким презрительным равнодушием относилс€ он ко всем студенческим интересам: что бы важное ни случилось, как бы ни гор€чилс€ народ в шестьдес€т четвертом номере, он молчал, рассе€нно барабанил пальцами по столу и, если дебаты зат€гивались, начинал зевать и уходил заниматьс€ немецким €зыком.

Ц я не здешний! Ц говорил он с шутливым извинением, но в шутке его была страшна€ и почему-то очень обидна€ правда. » было непри€тно чувствовать, что они совсем не знают этого узкогрудого человека, который так пр€мо идет к своей цели и не хочет сказать, откуда вз€лось в его больной груди столько силы и решимости.

» особенно не любил его ¬анька  остюрин; сам он носил высокие сапоги, а летом в деревне поддевку, уважал все русское, водку, квас, жирные щи и мужиков, и старалс€ говорить грубым голосом и по-простонародному: вместо Ђкажетс€ї говорил Ђкажисьї и часто употребл€л слово Ђдавечаї. » он не понимал упорного стремлени€ „ист€кова за границу и причисл€л его почему-то к той же категории €влений, как белые перчатки, посто€нна€ трезвость, визиты и модные сапоги; и два другие названи€, данные им „ист€кову, были такие: Ђаристократї и Ђсобачь€ старостьї. ќстальные были равнодушны ко всему русскому, охотно бранили его и говорили „ист€кову, что и сами поехали бы учитьс€ и жить за границей, если бы деньги. ј он уговаривал их, доказывал, что денег всегда можно достать, волновалс€, но потом вгл€дывалс€ в их добродушные полупь€ные рожи, вспоминал всю их ленивую, распущенную жизнь Ц и равнодушно умолкал. √де-нибудь в углу на см€той постели он усаживалс€ и смотрел оттуда блест€щими и далекими глазами, такой бледный, узкогрудый и решительный.

ј остальные весело и беззаботно жили со всею беспечностью молодости и здоровь€, как будто не было у них ни вчерашнего, ни завтрашнего дн€, ни прокл€тых вопросов, которые несет с собою прокл€та€ действительность. Ўирокоплечий, волосатый, толстошеий “олкачев, с маленькими и тупыми глазками, показывал силу своих мышц, подымал гири и заставл€л всех смотреть на себ€ и восхищатьс€: он был членом гимнастического общества, признавал одну только силу и открыто презирал университет, студентов, науку и вс€кие вопросы. » многие его ненавидели, но бо€лись его чудовищной силы, его грубости, котора€ ни перед чем не останавливаетс€, и даже за глаза не решались говорить о нем дурно. » когда кто-нибудь, выведенный из терпени€, начинал спорить с ним, то всегда начинал спор словами:

Ц  онечно, вс€кий свободен в своих убеждени€х, но ты,  ост€, едва ли правЕ

ј он не понимал этой деликатности и спокойно обрывал спор:

Ц Ќу, стоит с вами, с дураками, разговаривать. Ѕудь мо€ вол€, € каждый бы день всех вас на конюшне драл.

» все делали вид, что он шутит, и сме€лись. ’оз€ин ѕанов крошил лук дл€ селедки и плакал; серб –айко ¬укич, низенький, сухой, жилистый, горбоносый, с острым раздвоенным подбородком, по которому выступала колюча€ щетина, и с обвисшими усами, гл€дел на водку, молчал и ждал, когда нальют. Ётот –айко был чудак. “резвый он молчал, а когда выпивал немного водки, то начинал смешным и ломаным €зыком гор€чо и упорно рассказывать про —ербию Ц какие-то мелкие и неинтересные вещи: о парти€х, о радикалах и турках, о каком-то скверном и ужасном человеке Ѕодемличе и еще о чем-то. » он так расхваливал маленькую и плохонькую —ербию, что все умирали со смеху и нарочно дразнили его.

Ц √осподи! Ц удивл€лс€ ¬анька  остюрин. Ц √оворит про —ербию, а она вс€-то с эту селедку. ¬озьмет ее турок да и проглотит.

Ц ѕодавитс€! Ц возражал –айко, щетин€сь усами, подбородком, острыми глазками, всей своей колючей и жилистой фигуркой.

Ц » выплюнет: эка€ др€нь, скажет!

–айко вспыхивал, окидывал гневным взгл€дом собравшихс€ и свирепо бросал:

Ц ќсли!

» уходил в свой номер. “оварищи хохотали, а „ист€ков, печально улыба€сь, думал, кака€ это действительно маленька€ и грустна€ страна задорных и слабеньких людей, посто€нной неур€дицы, чего-то мелкого и жалкого, как игра детей в солдаты. » ему было жаль маленького –айко и хотелось вз€ть его за границу, чтобы он увидел там насто€щую, широкую и умную жизнь.

 огда бутылки наполовину пустели, студенты начинали петь, играть на гармонии и кого-нибудь посылали за –айко, который считалс€ специалистом по бубну. –айко €вл€лс€ и мрачно бубнил, а глаза его горели, словно у волка, и были остры, как жало осы. ≈сли становилось очень весело и разгор€ченна€ кровь ходуном начинала ходить по жилам, ¬анька  остюрин вскакивал, подергивал плечами и пл€сал русскую. √ромоздкий и неуклюжий, в пл€ске он был легок и перышком носилс€ по комнате: выбивал каблуками частую дробь, взвизгивал, гикал, и вс€ комната точно вертелась и дрожала от стука, заливистых звуков гармонии и захлебывающегос€ рычани€ бубна. » у всех смотревших сверкали глаза, подергивались руки и ноги, и кто-нибудь отходил в угол, с безнадежным восторгом махал рукою и откуда-то из глубины выдыхал томительное и сладкое: э-э-х! » все они казались „ист€кову похожими на сумасшедших.

 ончив пл€ску и т€жело отдува€сь, ¬анька  остюрин просил –айко:

Ц ј ну, –айко, покажи, как у вас пл€шут. Ќебось так не умеют.

Ц “ак не умеют, а лучше умеют.

Ц ƒа ты покажи, не бойс€! я знаю, у вас хорошо пл€шут.

¬се уговаривали, и –айко, пугливо и злобно озира€сь, откладывал бубен. ѕотом лицо его становилось свирепым и кровожадным, и он делал несколько странных, порывистых и колючих движений Ц как будто не пл€сать он собиралс€, а душить, царапать и убивать. Ѕез музыки, серьезный, немного страшный, он так похож был на маленького дикар€, что все разражались хохотом, а –айко оп€ть обиженно ругалс€ и уходил.

Ђ ак они грубы!ї Ц думал „ист€ков, и ему было жаль маленького –айко, так сильно любившего свою маленькую родину.

Ѕывал в шестьдес€т четвертом номере студент  аруев, всегда ровный, всегда веселый и слегка высокомерный. ѕри нем все несколько мен€лось: пелись только хорошие песни, никто не дразнил –айко, и силач “олкачев, не знавший границ ни в наглости, ни в раболепстве, услужливо помогал ему надевать пальто. ј  аруев иногда умышленно забывал поздороватьс€ с ним и заставл€л его делать фокусы, как ученую собаку:

Ц Ќу-ка ты, м€со, подними-ка стол за ножку!

“олкачев самодовольно поднимал.

Ц ј ну-ка согни двугривенный.

“олкачев сгибал и стыдливо говорил:

Ц ј папаша у мен€ мог кочергу в бантик зав€зать.

Ќо  аруев уже не слушал его и шел разговаривать к одиноко сидевшему „ист€кову. — ним он был всегда серьезен и жалеюще-внимателен, как доктор, и когда разговаривал, то близко и ласково загл€дывал ему в глаза. ј „ист€ков тоже жалел его и посто€нно звал с собою за границу.

Ц Ќу как, едете? Ц спрашивал  аруев.

Ц ƒвести двадцать собрал. ≈ще сто восемьдес€т не хватает. ј вы? Ц улыбалс€ „ист€ков.

Ц ј € нет. “€жело вам там будет, голубчик. «доровье-то вашеЕ

Ц “ам климат хороший.

Ц “ак-то оно так, а все же лучше бы в  рымЕ

Ѕледное лицо „ист€кова стало еще бледнее, и веки напр€женно покраснели. ƒрожа от боли и ужаса, точно у него от сердца отдирали его заграницу, он с тоскою и отча€нием прошептал:

Ц я умру здесь. ”мру. √осподи! “ам люди, там жизнь, а тутЕ Ц ќн безнадежно махнул рукою.

Ц Ќу-ну! Ц успокаивал его  аруев. Ц » поезжайте с Ѕогом, если так хочетс€.

Ц “ам, вы знаете, Ц умиленно шептал „ист€ков, Ц там в ’ристиании Ѕьернсону заживо пам€тник поставили. » »бсену. » они каждый деньЕ мимо ход€т и вид€т это. √осподи! ’оть бы только коснутьс€ той благородной земли, хоть бы только раз вздохнуть тем воздухом!.. √рудь у мен€ слаба€, чахотка, говор€т, может быть. ”мереть бы там.

 аруев ласково погладил его по колену.

Ц Ќе умрете. Ќас еще переживете! ј должно быть, жизнь-то пор€дочно вас поломала. »шь нервы.

Ц Ќервы! Ц улыбнулс€ „ист€ков. Ц Ќе нервы, а вот, Ц он ткнул себ€ в грудь, Ц вот где сидит у мен€ ваша жизнь!

» начал рассказывать, как дешево все за границей, а люди только дороги. Ќе так, как у нас: все дорого, а люди дешевы.

II

Ќа вторую половину года жить „ист€кову стало труднее. —илы у него убавилось, чаще болел левый бок, и на уроках он легко раздражалс€, а ученики были тупые, дерзкие и ленивые. » среди студентов в шестьдес€т четвертом номере стало хуже. “ам произошла истори€, которую все скоро позабыли, а „ист€ков забыть не мог, так больно она поразила его. Ёто было еще в но€бре: силач “олкачев ударил ¬аньку  остюрина по лицу, за что-то поссорившись с ним. Ѕыл поздний вечер, они сто€ли толпою на дворе, все были сильно пь€ны и смутно понимали, что происходит.

Ц «а что ты мен€? Ц крикнул  остюрин.

Ц ј вот за что! Ц сказал “олкачев и еще раз ударил так, что  остюрин перегнулс€ надвое, едва усто€л на ногах, и на зубах его показалась кровь.

¬се хмурились, кричали, но никто не решалс€ вступитьс€, и только „ист€ков с истерическим вскриком бросилс€ на огромного “олкачева и неловко ударил его, ушибив себе большой палец. ѕотом что-то т€желое, как пудова€ гир€, обрушилось на его голову, он упал, а когда подн€лс€, все сто€ли кружком и наскакивали на “олкачева, но не били его, а только кричали. Ќо все же он немного струсил и оправдывалс€, свалива€ всю вину на  остюрина; последний выплевывал на снег черную слюну и говорил:

Ц Ѕратцы, разве так можно!

» через дес€ть минут их помирили. ќни прот€нули руки и поцеловались, а „ист€ков всплеснул руками и заплакал от боли, от скорби и гнева.

Ц √осподи! ≈го бьют, а он целуетс€! ¬едь это подлость!

Ц ј тебе что? Ц через плечо спросил “олкачев. Ц ’очешь, через крышу перекину?

Ц »ностранец! Ц презрительно сказал  остюрин, и все, галд€ и сме€сь, тронулись к воротам, а „ист€ков пошел в свой номер, лег и долго плакал в темноте. Ќасилие, несправедливость, как туча, сто€ли над ним, и далеким, недоступным раем казались ему чудные и светлые кра€. Ђ’оть бы умереть там!ї Ц думал он, смертельно тоску€.

Ќа другой день  остюрину стало совестно, и он первый раз за все врем€ знакомства пришел в номер к „ист€кову, долго и смущенно огл€дывалс€ и хвалил комнату.

Ц  ак тут у теб€ чудно! —ловно у монашенки! Ц говорил он, а потом сразу заплакал, и по длинным, перекосившимс€ усам его катились большие светлые слезы и капали на красное сукно номерного гр€зного стола. ј через неделю все забылось, и “олкачев оп€ть показывал силу своих мускулов и заставл€л восхищатьс€ ими, но теперь „ист€ков не мог без ужаса смотреть на его красную толстую шею и огромный кулак и чувствовал себ€ в его присутствии таким беззащитным и слабым, как цыпленок перед €стребом. √руба€ и тупа€ сила грозно сто€ла перед ним, и ни в чем не было защиты. ¬се-таки он перестал подавать “олкачеву руку, но тот встретил это презрительным и искренним хохотом и часто заговаривал с ним:

Ц Ќу, иностранец! —коро теб€ черти унесут за границу? ѕоскорее, а то соберусь как-нибудь и ребра тебе пощупаю.

„ист€кову было страшно; он молчал и думал: ЂЌе понимает даже, что неприлично заговаривать с человеком, который не подает рукиї. ј “олкачев хохотал:

Ц Ќе бойс€: € ведь шучу. Ќа что ты мне нужен, собачь€ старость!

» все облегченно вздыхали, так как бо€лись, что “олкачев и вправду побьет его, и иногда уговаривали „ист€кова помиритьс€.

Ц ¬едь он хороший малый, Ц говорили они полуискренно, так как и за глаза не решались говорить о “олкачеве правду и не решались думать ее. » только один  аруев одобрил „ист€кова и почти перестал бывать в шестьдес€т четвертом номере.

ƒенег было скоплено двести дев€носто рублей, и была надежда, что к весне, к апрелю мес€цу, „ист€ков соберет все четыреста. ” него было бы больше, но на одном уроке у купца оп€ть недодали дес€ти рублей, хот€ обещались заплатить, а кроме того, п€тнадцать рублей он дал –айко, который почти ничего не получал из дому и содержалс€ на деньги товарищей: за его долю в квартире плату вносил ¬анька  остюрин. — деньгами в кармане „ист€ков стал спокойнее и увереннее. ѕо целым вечерам он просиживал у себ€ в номере, мечта€ о том, как хорошо он будет жить за границей, и уже начал укладывать некоторые мелкие вещи. » когда укладывал, сердце его наполн€ла тиха€, прозрачна€ и чиста€, как ключева€ вода, печаль Ц о чем-то далеком, неизведанном и милом, и посто€нно казалось, что он что-то забывает захватить с собою, что-то очень важное и дорогое, без чего ему предстоит много непри€тностей.

  товарищам он стал относитьс€ м€гче, не сердилс€ на них и только жалел. ∆алел, что они остаютс€ с ужасным “олкачевым; жалел, что они так пьют и вс€ их жизнь будет тускла€, тосклива€, как у других, и ничего не удастс€ им из того хорошего, о чем они иногда мечтают. —транна€, неустроенна€, кошмарна€ жизнь, похожа€ на дикий сон, пожрет их, как сожрала тыс€чи других, и тщетны будут их попытки устроить другую, лучшую жизнь. » особенно жаль ему было энергичного и смелого  аруева, который бьетс€ головой о стену и последнее врем€ сделалс€ очень мрачен и неровен.

Ц ѕоедемте! Ц уговаривал „ист€ков.

Ц  уда? Ц не понимал  аруев.

Ц ƒа за границу.

 аруев раздраженно ответил:

Ц ј € думал что! Ц но потом спохватилс€ и вежливо добавил: Ц  онечно, поезжайте. „его ж вам тут сидеть? ѕолечитесь там, нервы подвинтите.

Ц я лето хочу в Ўвейцарии прожить.

Ц ¬от, вот! Ќа что лучше, Ц похвалил  аруев и вежливо, как с малознакомым, простилс€ с „ист€ковым. ќн тоже куда-то на врем€ уезжал.

¬ середине марта один из хоз€ев шестьдес€т четвертого номера, ѕанов, праздновал свои именины и позвал „ист€кова. ≈здили уже на колесах, и когда „ист€ков вышел с последнего урока, на него пахнуло отрадной свежестью и первым весенним теплом. Ђ—коро!ї Ц подумал он, и сердце его трепыхнулось, как птица, и выросло в душе что-то печальное и больное, как у всех уезжающих надолго, навсегда, Ц и потонуло в волне широкой радости и торжества. Ќочное небо над городом было черное, и по небу таинственно неслись огромные белые хлопь€ облаков, как гигантские белые птицы. ¬ одну сторону неслись они, и был в их быстром и молчаливом полете могучий призыв к такому же вольному и счастливому полету. Ђ—коро! —коро!ї Ц думал „ист€ков.

Ќарод уже давно собралс€, когда он пришел в номера; было уже выпито водки и чаю, и все собирались петь. „ист€ков устало уселс€ в углу, на сложенных кучею пальто, и с дружелюбной грустью смотрел на собравшихс€: всего только через мес€ц он уезжал надолго Ц навсегда. —пели хором две студенческие песни, а потом выделились трое: консерваторка ћихайлова, у которой было хорошее сопрано, сам именинник, певший сильным и красивым басом, и еще один белокурый студент, тенор. “ишина наступила, и бас одиноко и медленно запел, и „ист€ков вздрогнул: так неожиданно хороша была песн€:

ѕокой-ной но-о-чи всем уста-а-вшимЕ

“оржественным покоем, великой грустью и любовью были проникнуты величавые, могуче-сдержанные звуки: кто-то большой и темный, как сама ночь, кто-то всевид€щий и оттого жалеющий и бесконечно печальный тихо окутывал землю своим м€гким покровом, и до крайних пределов ее должен был дойти его мощный и сдержанный голос. ЂЅоже мой, ведь это о нас, о нас!ї Ц подумал „ист€ков и весь пот€нулс€ к певцам.

» когда замер последний звук, вступил звонкий тенор и повторил Ц как будто отозвалась земл€ на жалеющие и ласковые слова, и мольбою дышала ее молитвенна€ речь:

ѕокой-ной но-о-чи всем уста-а-вшимЕ

» с той же величавой грустью и покоем лилс€ в пространстве томный, мужественный бас:

¬есь день свой отдыха не зна-а-вшимЕ

„то-то сверкающее и драгоценное, как слезы, упало с высокого неба и пронизало тьму широкого густого баса и нежным гор€чим стоном смешалось с вопл€ми земли:

“рудом купившим сво-ой по-о-кой!..

ЂЅоже мой, Ѕоже мой! ¬едь это она поет! Ц подумал „ист€ков, вгл€дыва€сь в побледневшее лицо девушки. Ц ќ мила€, ведь это о нас, о нас!ї

» все трое, смешав голоса, пронизыва€ ими друг друга, слившись в одну величавую, скорбную гармонию, повторили:

ѕокойной ночи всем уставшим,

¬есь день свой отдыха не знавшим,

“рудом купившим свой по-о-кой!

ѕотом пелись другие грустные песни, но „ист€ков не слыхал их, и все в нем трепетало от бесконечной жалости к себе, который весь день без устали трудилс€, к кому-то безличному, большому, нуждавшемус€ в покое, любви и тихом отдыхе.

ѕривел его в себ€ веселый и шумный разговор вокруг –айко ¬укича. ≈го оп€ть дразнили, а он, сверх обыкновени€, молчал, и только острые, как жало осы, глазки перебегали с одного на другого и двигалс€ щетинистый раздвоенный подбородок.

Ц ј что, –айко, Ц спрашивал ¬анька  остюрин, Ц у вас у всех там носы крючком, как у теб€?

–айко медленно ответил:

Ц Ќа дн€х серба одного, Ѕоиовича, на границе зарезали. “урци зарезали.

» всем €сно представилс€ зарезанный серб, какой-то Ѕоиович, у которого мертвецки-желтый и крючковатый нос, как у –айко, и на горле широка€ черна€ рана. Ѕыло непри€тно, и  остюрин с деланным смехом сказал:

Ц Ёка важность! ћного еще осталось.

–айко ощетинилс€, побледнел, и колючки на его раздвоенном подбородке задрожали. » когда он заговорил, голос у него был металлический и резкий.

Ц “и обманщик. «ачем ти пл€шешь русского? ” теб€ нет родины, нет дома! “и свинь€.

Ќо ответил „ист€ков, точно упрек касалс€ его. √лухо и спокойно он сказал:

Ц ј ты, –айко, любишь —ербию?

Ц Ќу да, люблю.

Ц ј!

¬се молчали Ц и, схватив круглый столовый нож, потр€са€ им в воздухе, –айко дико закричал:

Ц ”бию! ќй, какой € злой!  ак у мен€ болит сердце! ќй, как болит!..

ќн с силою пустил нож в стену, и нож ударилс€ плашм€ и со звоном отскочил. –айко, не гл€д€, вышел.

„ерез полчаса за ним отправилс€ „ист€ков; ему было жаль маленького –айко, так сильно любившего свою маленькую, смертельно обидевшую его родину.  огда он еще шел по длинному, полутемному коридору, тер€€сь среди одинаковых, похожих одна на другую дверей, уха его коснулись какие-то странные звуки, похожие на вой или крик о помощи. Ќа другой двери была надпись мелом: Ђ–айко ¬укичї, и оттуда шли эти странные и теперь громкие звуки. Ќа стук „ист€кова ответа не было, и он вошел, смутно различа€ на светлом фоне окна маленькую острую фигурку –айко: он сидел на подоконнике, в темноте, и пел необыкновенно высоким гортанным голосом.

Ц –айко! Ц тихо окликнул его „ист€ков.

Ќо –айко не слышал. ќн не слышал, как хлопнула дверь, он не слышал шагов „ист€кова и его голоса; он гл€дел на высокую кирпичную стену с черной полосой дымной копоти и пел. ќ далекой родине он пел; о ее глухих страдани€х, о слезах осиротевших матерей и жен; он молил ее, далекую родину, вз€ть его, маленького –айко, и схоронить у себ€ и дать ему счастье поцеловать перед смертью ту землю, на которой он родилс€; о жестокой мести врагам он пел; о любви и сострадании к побежденным брать€м, о сербе Ѕоиовиче, у которого на горле широка€ черна€ рана, о том, как болит сердце у него, маленького –айко, разлученного с матерью-родиной, несчастной, страдающей родиной.

„ист€ков не понимал слов, но он слышал звуки, и дикие, грубые, стихийные, как стон самой земли, похожие скорее на вой заброшенного одинокого пса, чем на человеческую песню, Ц они дышали такой безысходной тоскою и жгучей ненавистью, что не нужно было слов, чтобы видеть окровавленное сердце певца.

Ќа высокой, гневно-пронзительной ноте замер голос –айко, и так долго сидели они и молчали. ѕотом „ист€ков подошел ближе и увидел сухие и злобные, гор€щие, как у волка, глаза.

Ц –айко! Ц сказал он. Ц “ы давно не был на родине; съезди туда, € дам тебе денег. ” мен€ есть лишние.

Ц “ам дом есть, Ц задумчиво сказал –айко.

Ц  акой дом?

Ц “ак. ƒом такой стоит. –азве ты не знаешь, какой бывает дом? ќбыкновенный. » когда мимо него идет арба, она скрипит: уай, уай.

Ц ¬озьми денег, –айко.

Ц Ќе мешай мне, Ц сказал –айко. Ц Ќе мешай, пожалюста. —тупай к своим, а € буду одним. ” мен€ очень болит сердце.

Ќо „ист€ков не пошел к своим; он отправилс€ в свой номер, сел на подоконник, как –айко, и стал смотреть на небо, на котором он прочел сегодн€ что-то хорошее. ¬се так же таинственно и молчаливо неслись гигантские белые птицы, и между ними чернело провалами бездонное небо, но чужд и холоден был теперь этот счастливый полет, и ничего не говорил он задумавшемус€ человеку.

Ђ¬от и € полечу!ї Ц думал „ист€ков, стара€сь припомнить недавнее ощущение свободы и легкости, но другое смутное и властное чувство вырастало в его груди, и билось, и трепетало, как заперта€ птица. » он пон€л, что это: ему страстно хотелось петь, как –айко, и тоже петь о родине. » он обрадовалс€, что пон€л, улыбнулс€ и совсем €сно ощутил запертые в его груди звуки мольбы и гор€чие, звучные слезы. ќн открыл рот, Ц но стало неловко, что кто-нибудь может взойти и застать его поющим, и он запер дверь двойным поворотом ключа. » назад, к окну, он шел почему-то на цыпочках.

Ц Ќу! Ц сказал он себе и запел что-то без слов Ц и так жидок, так подло-нерешителен был пронесшийс€ и в жалких корчах умерший звук, что „ист€кову стало страшно. ЂЌужно слова, без слов нельз€ї, Ц торопливо оправдывалс€ он и начал искать слова; и множество слов замелькало в его мозгу, но среди них не было ни одного рожденного любовью к родине. ¬сю свою пам€ть, все свое воображение напр€гал он, искал в прошлом, искал в книгах, которые прочел, Ц и много было звучных и красивых слов, но не было ни одного, с каким страдающий сын мог бы обратитьс€ к своей матери-родине. ќн чувствовал его близко, он почти видел это слово и знал, чем оно отличаетс€ от других: все другие слова плоски и бедны, как нищие на паперти, а это облито кровью и слезами, как раскаленный уголь, и светло, как небесный огонь, Ц и не мог найти его. » таким пустым и бедным почувствовал он себ€, как последний нищий, самый последний нищий, у которого душа черства, как брошенное ему пода€ние.

Ц Ѕоже мой! боже мой! Ц шептал он в ужасе. Ц ƒа как же это? ¬едь € хороший человек! я хороший человек!

» он подумал, что скорее найдет то, что нужно, если станет писать. Ћома€ спички дрожащими руками, он зажег свечу, €ростно сбросил со стола немецкий учебник и задумалс€ над листом белой бумаги. » нерешительно, запина€сь, рука его вывела:

Ђ–одинаї.

» остановилась. » более твердо повторила:

Ђ–одина!ї

» быстро, большими буквами он закончил:

Ђѕрости мен€!ї

„ист€ков взгл€нул на написанное и упал лицом вниз на бумагу и заплакал от жалости к родине, к себе, ко всем трудившимс€ и не знавшим отдыха. » ему страшно стало, что он мог уехать надолго, навсегда, и умереть там, в чужих кра€х, и угасающим слухом ловить чужую и чуждую речь. » пон€л он, что не может он жить без родины и не может быть счастлив, пока несчастна она, и в этом чувстве была могуча€ радость и могуча€, стихийна€, тыс€чеголоса€ скорбь. ќна разбила оковы, в которых томилась его душа; она слила ее с душой неведомого многоликого страдающего брата Ц и словно тыс€ча огненных сердец колыхнулась в его больной, измученной груди. » в гор€чих слезах он сказал:

Ц ¬озьми мен€, родина!

ј внизу оп€ть запел –айко, и дико свободны и смелы были гневно тоскующие звуки его песни.